• Фанфики 2months ago


    Give me a reason to turn and run,
    Give me a reason to burn this house down.
    Дай мне повод развернуться и уйти,
    Дай мне повод сжечь этот дом дотла.
    Give me a reason I wish you would,
    I wish you would, wish you would
    Дай мне повод, я прошу тебя,
    Я прошу тебя, прошу тебя.
    Give me a reason for disaster,
    And I’ll be happy ever-after.
    Спровоцируй меня на ссору,
    И я останусь счастливым навсегда.
    Give me a reason I wish you would,
    I wish you would, wish you would
    Дай мне повод, я прошу тебя,
    Я прошу тебя, прошу тебя.
    © Three Days Grace — Give me a reason
    Химчан вздрагивает, когда в полтретьего ночи громко хлопает входная дверь, но продолжает нерушимо лежать, укрытый негреющим одеялом, старательно притворяясь спящим. Ёнгуку совершенно ни к чему знать, что Чан не может без него уснуть.
    Звон ключей, шорох снимаемой одежды, мягкие шаги по голому полу.
    — Ты плохой актер, Чан-Чан, — шепотом говорит остановившийся посреди темной комнаты Гук, обращаясь к парню так, как называл его только в начале их отношений, далекие три года назад, — спящие люди дышат спокойнее, — Бан пьян, это заметно по хрипловатым ноткам в голосе, по плывущему сладкому запаху алкоголя, по покачивающемуся силуэту парня.
    Химчан молчит, боясь хоть словом потревожить что-то внутри Гука, слишком хорошо зная, как сильно может измениться его настроение, особенно в такие моменты, как сейчас. Ким знает правила поведения при пьяном Ёнгуке наизусть, но еще ни разу это его не спасало. Бан мог прийти в ярость даже от молчаливого согласия Чана с каждым своим словом и действием.
    — Нам уже давно пора поговорить, не думаешь?
    — Иди ко мне, — брюнет абсолютно точно понимает, о чем хочет завести разговор Гук, и всеми силами старается перевести тему.
    — Вот так сразу? Ты же не выносишь запаха перегара. Даже не станешь сопротивляться? — с легким подозрением спрашивает парень, но подходит к кровати и присаживается на корточки напротив лица Химчана.
    — Не сегодня, — шепчет Чан, в тайне догадываясь, что это их последняя ночь, ведь их отношения уже давно катятся в неизвестном направлении, осталось только обсудить это и прийти к выводу, к которому оба уже пришли сами.
    Говорят, любовь живет три года. Значит, их срок истек. Значит, пора. Но никто из них не хочет выбираться из уже привычной жизни, оглядываться на то, как все это время жил мир, щурясь от слепящего глаза зимнего солнца. Никто не хочет снова собирать себя по крупинкам, что обязательно рассыпятся после расставания, совсем как бусины из порванного браслета.
    Гук легко касается сухими потрескавшимися губами губ младшего, и от этого где-то между ребер обоих просыпается жгучая боль. Но они не расскажут о ней друг другу. Чан запускает пальцы в каштановые волосы Ёнгука, притягивая того еще ближе, углубляя поцелуй, от чего в груди щемит еще сильнее.
    Отношения стали пресными, секс раз в неделю — обязательство, ужин поодиночке в разных комнатах — норма. Огонь давно угас, однако даже холода между парнями нет, их сожительство стало тошнотворно-теплым. Но разве это причина для разрыва?
    Бан залазит сверху на полуголого Чана, целует парня в шею, спускается ниже, бережно выцеловывает линию ключиц, поглаживая пальцами напряженные темные соски, проходится шершавым языком по горячей коже, дотрагиваясь до нее все еще холодным после мороза носом, от чего Ким вздрагивает, инстинктивно втягивая живот. Химчан растворяется в необъяснимом чувстве нежности, стараясь надышаться им, словно перед смертью, сохранить каждый момент в памяти, чтобы было чем жить потом. Ведь жить все-таки надо.
    Раз причин для разрыва нет, их надо найти, создать искусственным путем, потому что жить вместе больше невыносимо. Химчан готов разнести полквартиры лишь за найденный на балконе пепел. Ёнгук готов устроить сцену ревности, под которой затаилось собственничество, только за задержавшийся чуть дольше положенного взгляд парня на совершенно постороннем прохожем. Но эти ссоры слишком мелкие для того, чтобы быть хоть немного похожими на причину вычеркивания из жизни трех лет.
    Гук оттягивает резинку серых пижамных штанов Кима, но тот останавливает руку парня и переворачивает его на спину.
    — Что ты… — Бан не успевает договорить — Химчан накрывает его рот ладонью.
    — Молчи.
    Ким никогда еще не пытался действовать самостоятельно, каждый раз лишь позволяя себя целовать, раздевать, позволяя делать с собой все, что душе заблагорассудится. Или вернее телу? Всегда стеснительный, сегодня парень решил все сделать сам. В последний раз терять уже нечего.
    Брюнет принимается снимать с Ёнгука толстовку, футболку, джинсы, прерываясь иногда на поцелуй или легкий укус в шею или за ухо. Гук лишь завороженно наблюдает, не вполне понимая, что происходит с его парнем, но, не придавая происходящему особого значения, прикрывает глаза и отдается ощущениям.
    Химчан стесняется собственных действий, словно девственник, и из-за волнения слишком спешит. Молния на джинсах Гука заедает уже давно, но сейчас это особенно раздражает. Наконец, справившись с одеждой, Ким склоняется над полувозбужденным органом парня и на несколько секунд в нерешительности замирает. Ладонь Бана мягко ложится на затылок брюнета — отступать больше некуда. Осторожно коснувшись губами головки члена, Чан чувствует, как Ёнгук несильно придавливает его голову к себе, и, набравшись смелости, парень заглатывает солоноватую плоть так глубоко, как только может.
    Когда-то любящие друг друга всем сердцем теперь стали совершенно чужими людьми, но чем ближе время последнего разговора, тем сильнее Химчан хочет отодвинуть его на дальний план, оставить в списке срочных, но никому не нужных дел, растянуть данное двоим последнее время настолько, насколько сможет. Но хочет ли того же Ёнгук? Возможно, ему уже сейчас совершенно плевать на то, с кем он занимается сексом, возможно, уже сейчас он представляет на месте Чана кого-то другого.
    Ким скользит губами по всей длине члена и через некоторое время ощущает во рту кисловато-терпкий привкус выступившей спермы. Парень иногда нежно целует головку, иногда несильно сжимает ее пальцами, от чего Бан шипит и больно тянет Химчана за волосы, а после грубо притягивает обратно к паху. Чан усмехается реакции шатена и вновь захватывает подрагивающий орган. Ёнгук нетерпеливо поддается бедрами вперед, толкаясь Химчану в горло. Ким пытается отодвинуться, но Гук ему этого не позволяет, крепко вцепившись в черные волосы парня.
    Чан старается расслабить гортань, но это не вполне выходит, действия шатена приносят все больше боли. Однако препятствовать парень больше не хочет — в последний раз можно позволить и не такое. Наконец, тело Ёнгука пронзает судорога, и Химчан захлебывается заполнившей его рот вязкой жидкостью, половину из которой приходится проглотить, ощущая, как немеет горло. Тяжело дыша, Ким ложится рядом с Гуком, покашливает, прикрывает губы тыльной стороной ладони.
    — Ты же не думаешь, что этого достаточно? — раздается вдруг рядом низкий голос Бана.
    Глупо было даже надеяться: пьяному Ёнгуку, вопреки всем законам логики, всегда мало.
    — Дай мне минуту, — осипшим голосом едва выговаривает Чан, находит рядом горячую руку Бана и переплетает их пальцы.
    Просто держаться за руки Гуку всегда было неудобно, особенно при ходьбе — чужая ладонь так и норовит выскользнуть. Но с переплетенными пальцами это не так-то просто. И Химчан привык. А вместе с тем привык и к до жути сладкому крепкому чаю вместо любимого американо, привык просыпаться от того, что кто-то греет о него свои ледяные ноги, привык к ночным дракам за одеяло. Их связывал не только секс. Даже сейчас, когда их отношения на грани разрыва, один из них точно еще чувствует что-то болезненно-теплое в груди и боится, что второй этого чувства давно лишен.
    — Твоя минута прошла, — с раздражающей точностью сообщает Ёнгук и требовательно сжимает руку парня.
    Химчан как-то грустно усмехается, целует Бана в плечо и снова садится на бедра шатена, наклоняется и увлекает парня в затяжной поцелуй, от которого сжимается сердце. Да, он все еще хочет расстаться, но с каждой минутой ему приходится себя в этом убеждать. Убеждать, что ничего хорошего из этих отношений не выйдет и однажды кто-то из двоих убьет второго, не в силах больше терпеть присутствие нагло отбирающего у себя ровно половину жизни и личного пространства паразита.
    Во время поцелуя Ёнгук скользит руками по спине брюнета, аккуратно пробирается под ткань штанов Кима, сжимает в ладонях ягодицы. И этот жест пробуждает внутри Чана жгучее желание. Поцелуи становятся рваными, дыхание обоих сбивается, серые штаны летят на ковер. Химчан снова становится ведомым, и это нравится ему и нравится Гуку.
    Они идеально подходят друг другу в постели, точно зная, как надо действовать, где погладить, а где укусить. Только если бы так же идеально все складывалось и в остальном. Если бы все было как вначале.
    Насаживаясь на горячий член Ёнгука, Ким рассматривает огромную татуировку на груди Бана, стыдясь смотреть парню в глаза. Совсем не зная, куда спрятать взгляд, брюнет утыкается в шею Гука, громко стонет и тут же закусывает губу — соседи наверняка давно спят. Ёнгук с силой шлепает парня по бедру, вызывая новый стон. Плевать на соседей, плевать на всё — эту ночь Химчан должен запомнить надолго. Ускоряя темп, Бан обхватывает член Кима, стараясь синхронизировать толчки с движениями руки. Кончает Гук с низким протяжным стоном, и почти одновременно с ним изливается Чан.
    Обессиленный, Химчан не может слезть с мокрого от пота тела парня и так и остается лежать на нем, пытаясь расслабить дрожащие мышцы. От чего-то хочется плакать, но брюнет лишь сглатывает ставший поперек горла ком и спрашивает:
    — Этого ведь тоже недостаточно, да?
    Но ответа не следует — Ёнгук уснул. Алкоголь всегда действует на него именно так, и, Химчан уверен, если бы Бан выпил меньше, требовал бы секса снова и снова, пока бы все-таки не вырубился.
    Едва находя в себе силы, Ким сползает с Гука, не заботясь о том, что перепачкает спермой всю постель, ведь эту простынь он все равно выбросит, как только шатен навсегда покинет его квартиру. Чан так сильно хотел расстаться, так сильно хотел этой треклятой свободы, так почему же сейчас, когда он решает, с чего начнет их утренний последний разговор, ему так херово? Почему хочется орать, словно слабоумный, и швырять о стены посуду? Почему хочется схватить этого забывшегося беспокойным алкогольным сном парня и никогда не отпускать? Но Ким знает: это всего лишь попытки ухватиться за устоявшееся прошлое, паника перед неизвестностью новой жизни. Она пройдет, а раздражение от каждого неверного шага Ёнгука — нет. Успокаивая себя этими мыслями, Чан засыпает, замечая, как вздрагивает во сне, но все равно не просыпается Бан.
    ***
    — У нас больше нет ничего общего. Чувства остыли. Ты же сам это видишь и понимаешь. Надо расстаться, — стоя на кухне утром, Химчан старается быстро сказать отрепетированный ночью текст и убежать на работу, спрятаться в гипсокартонных стенах офиса.
    — У нас нет причин для того, чтобы расстаться, — говорит Ёнгук, глядя в пол.
    — Так дай! Дай мне эту чертову причину! Хоть одну. Ну пожалуйста! — из глаз Кима брызжут слёзы, он кричит, не в силах больше икать долбаные причины. — Ты ведь тоже старался разобраться с той херней, что между нами происходит. Изо всех сил старался, я же видел!
    — Молчи, — Ёнгук обнимает парня, мысленно радуясь, что ночью Ким помешал ему сказать эти же слова. — Мы справимся с этим. Я больше не буду оставлять тебя одного по ночам. И, если хочешь, можешь хоть по полчаса рассматривать прохожих. А я перестану стряхивать на пол пепел или вовсе брошу курить. Мы обязательно справимся. А если у нас не выйдет, обещаю, я дам тебе сотню причин.

    Leave a comment can only registered users.